Болтается у нас на сайте такая рубрика - "Досье". К чему она - не очень понятно, я думал-думал и нашел как приспособить. В нее будут включаться большие и малые очерки о великих людях России. Тех людях, которые заслуживают нашей памяти, почтения и восхищения, но которые забыты или почти забыты нашими современниками. Первый мой очерк - разумеется - о моем любимце и идеале, о Михаиле Никифоровиче Каткове. Это "очень личное".

КАТКОВ Михаил Никифорович [Ч.1.]Михаил Никифорович Катков [1818—1887] – выдающийся русский консервативный мыслитель журналист, публицист, издатель и общественно-политический деятель. Основатель русского политического национализма....

Вскоре с этой кружковщиной Катков расходится по личным причинам. Он был единственным из кружка Огарева, кому нравилась его жена, Мария Львовна. Вся остальная компания ее ненавидела, считая недуховной обывательницей, которая стремится увести Огарева от товарищей. Впрочем, интерес товарищей был вполне практическим – Огарев был очень богат и кружки в значительной степени опирались на его помощь. Каткову Марья Львовна искренне нравился и его дружба переросла в короткий закончившийся скандалом роман. Весной 1840 будучи у Огаревых Бакунин зачем-то вломился в комнату Марьи Львовны (впрочем, может быть будущий наставник Нечаева просто шпионил?) и застал Каткова сидящим у ног Огаревой, положив голову ей на колени. Разумеется все было немедленно пересказано не только Огареву, но и всем желающим, и отношения Каткова с кружковцами были порваны. Катков почти без средств решает ехать учиться заграницу, в Германию. Без средство потому, что издатель Поляков «кидает» его с гонораром за перевод «Ромео и Джульетты». Однако перед отъездом Катков случайно встречает в одном из петербургских домов Бакунина, обвиняет его в подлости и затевает с ним ссору. Бакунин по-барски тянется к палке, но валится под градом Катковских оплеух. В итоге стороны договариваются о дуэли заграницей, но Бакунин попросту скрывается, о чем Катков впоследствии не без ехидства напоминает в статье, специально посвященной старому врагу, сделавшемуся вождем революционеров...

...Надо особо сказать о роли Каткова в становлении великой русской литературы. Не будь этого человека её бы попросту в нынешнем виде не было. Михаил Никифорович был не только талантливым издателем и тончайшим литературным критиком, но и обладал столь редким среди консерваторов талантом делать деньги. Без всяких правительственных субсидий «Русский Вестник» стал прибыльным изданием и Катков смог очень хорошо платить за качественные произведения. Десятки литераторов жили за катковский счет и имели возможность спокойно работать над литературными произведениями.Некрасов тоже был хваток как делец и тоже неплохо платил, но у Каткова была система Многие выдающиеся и великие писатели жаловались, что чувствуют себя рабами Каткова, что тот прижимает их с деньгами и «грабит», но на самом деле это значило, что он умел заставить их работать, не дать развратиться, но и не дать умереть с голода или разменяться на мелочевку...

Катков посвящал газете весь день. Это был действительно настоящий фанатик. Днем проводил встречи, хлопотал о делах, давал указания о статьях, ночью, плохо видящий, диктовал свои знаменитые передовицы. Отсюда совершенно особая интонация катковских текстов — когда закрываешь книгу, создается впечатление, что прервался долгий, взволнованный монолог, паузы между частями которого достаточно произвольны. В конце большинства статей так и ждешь пометки: «продолжение следует». За 24 года их набралось на 25 томов посмертного издания. В передовицах он говорил обо всем, о внутренней, внешней и национальной политике, о религии, культуре, идеологии, финансах, тарифах, железных дорогах....

Для Михаила Никифоровича это было категорически неприемлемо, для него не было ничего важнее принципа и Дела, то есть величия России, русского государства. Ни в чью пешку он превращаться не собирался и решительно шел на конфликт. Его не случайно прозвали «бешенным» — он с яростью обрушивался на вчерашних союзников, если расходился с ними по какому-то существенному вопросу. Если дело доходило до «линии», то перечить Каткову было нельзя.